– Меня удивляет такая постановка вопроса. Да не отдавал Крым Хрущев. Не он только решал. Это наветы нынешней пропаганды. Если бы это было его личное сумасбродство, то ему и в 57-м попеняли бы, и в 64-м, когда его сняли с поста генсека. Никогда это не фигурировало в его прегрешениях.
Неэтично, считаю, вообще 60 лет спустя после этого события и через 40 лет после смерти Хрущева, когда он ответить не может, строить какие-то предположения.
В 1954-м, когда Крым передавался, то ситуация была аховая – все об этом тогда писали: Крым не достиг довоенных показателей. Это единственный регион в стране, который находился в очень в разрушенном состоянии. И в то время по разным показателям было выгодно его передать Украине, территориально, в том числе. Это все понимали, что Крым относительно Украины более выгодно был расположен, чем относительно России.
Но тогда, в советских условиях, когда это была одна страна, было совершенной ересью представить, что Киев будет что-то решать на территории РСФСР. Все приказы поступали так или иначе из Москвы. Это деление было условным. И по хозяйственной принадлежности украинцы не были большинством в Крыму. В сегодняшней ситуации в Крыму не следует винить Никиту Сергеевича.
– Как вы оцениваете сегодняшнее время?
– Оно застойное. Нет движения вперед. И как человек, который застал Леонида Ильича Брежнева в трезвом уме и памяти, я вижу, что время наступило похожее. Тогда 75-й от 76-го не отличался. И я, как человек, помнящий газету «Смена» с главным реактором Геннадием Селезневым, и работу секретаря обкома ВЛКСМ Валентины Матвиенко, сегодня не оцениваю нашу эпоху как бурную.
Мне кажется, что мы живем в вождистскую эпоху, и она закончится вместе с вождем. Сегодняшнее время становится все больше и больше похоже на Советский Союз Сталина или Советский союз Брежнева. Мы живем в затхлом месте на ленте времени. И уверен, что потомки этот наш период будут судить гораздо строже, чем мы сами.
– Вы не хотели бы уехать на Запад?
– Нет, не хотел бы. Но мне хочется, чтобы моя страна стала жить лучше, и я хочу этому способствовать.
– То есть вы патриот? Что вообще для вас патриотизм?
– Я могу с чистой совестью сказать, что я патриот. Посмотрите мой фильм «Цвет нации». Что-то я не помню, чтобы кто-то так носился, как я, со своей родиной.
Есть иррациональное чувство: ты здесь вырос, в этом добре и зле, в этой культуре, тебе знакома система координат. Я себя чувствую северным русским человеком. Юг – другое несколько, темперамент южан не для меня. Но когда я говорю о севере России, то испытываю очень сильную причастность к русской культуре, к русской этике.
При этом я очень хорошо представляю наши национальные пороки. Мы не очень хорошие труженики в массе своей. Мы очень слабы по части самоорганизации. Трое русских не могут организовать партию, договориться, каковы их общие интересы. Как правило, мы страшно автоматизированны. У нас нет ощущения некоей общности, общих задач.
Я все время в Питере говорю, что здесь возникает самый проклятый русский вопрос: «Почему Россия не Финляндия?». Почему там дороги лучше, дешевле, а зарплаты у дорожных рабочих выше? Может быть, для нас патриотизм – тырить деньги на строительство этих дорог?
В Лааперанте есть торговый комплекс, который существует только для того, чтобы его посещали русские – из Ленинградской, Новгородской областей, из Карелии. Наши люди туда совершают «fairy-туры». Я обалдел, когда узнал, что моющее средство «Фейри» в Финляндии считается и лучше, и дешевле, и какое-то оно «более мыльное».
Почему это положение никого не возмущает? Почему мы не делаем что-то лучше, чем Европа? Давно ли вы видели товары с пометкой Made in Russia? Я обнаружил как-то полотенца льняные для технических нужд, выпущенные в моих родных местах – в Великом Устюге, и возгордился! Потому что редкость это сегодня.
